Skip to content

Рассказы-2

 

 ЗАГОРЕЛАЯ ЗВЕЗДА

– Успокойся, – сказала Гуля, выходя из душевой и погружая махровое полотенце в пучину влажных волос, похожих в желтых утренних бликах гостиничной спальни на сноп блестящих коричневых водорослей, только что вынутых из огромного аквариума с древней водой, – валлиснерию, элодею, риччию…, – которые, Андрей это прекрасно знал, потом, высохнув на полуденном солнце, нежно, еле уловимо шуршат, соприкасаясь с упругим пепси-телом…, которые, позже, рассыпаясь на белом и становясь податливыми, близкими, пахнут терпко, горным миндалем… Которые… Гуля, Гуль, Гулька!.. Лоза виноградная, роза чайная, тюльпан дикий!..    ДАЛЕЕ

 

ЛЕВЫЙ ШМЕЛЬ

Едва наш грозный культурист попробовал достать Шмеля своей правой кувалдой, как сейчас же получил в нос моим левым жалом. О, это знаменитое зрелище — гора мускул с кровоточащим носом, говорю вам как бывший light heavy-weight.Издеваясь, я выкрикнул: «Be careful, I’m a boxer!..» — чем привел в восторг публику и в ярость Иллариона, потому что он ничего не понимал и видел, что это его непонимание доступно всем, так же, как всем «понятно» его окровавленное сопло. Я порхал, как бабочка, он рычал, как медведь…    ДАЛЕЕ

 

 МИССИС СМАЙЛ

…Тело покрылось мурашками, горячая волна, поднявшись от спины, в мгновение достигла висков, запульсировала в  затылке – обычный страх перед неизведанным, умноженный внезапностью. Наверное, мои губы поползли с лица, безобразно размазались по щекам, брови сложились в беспомощной пирамидке – я выдала себя. Ибо все то, что являлось лицом женщины, стало еще ужаснее. Это был зловещий оскал уставшего улыбаться – злость, уходящая корнями в боль. Эти глаза, колючие от сухости, были конечным пунктом плача: соленая, печальная, горючая влага не успевала стать слезами, – она выкипала на подходе к роговице   ДАЛЕЕ

 

 ЧЕРНЫЙ ДОКТОР

…тело как тело: белое и наверняка мягкое, как сдобное тесто. Его было много для глаз наблюдателя. Даже если иметь в виду только обнаженные руки и ноги, демократично свободные от мини-халата, больше напоминавшего набедренную повязку. К слову, казалось, халат жил своей жизнью, которая полностью гармонировала с характером хозяйки. Нижние бахромчатые полы его раздвигались и приподнимались при малейшем движении Ирэн, даже когда она просто медленно опускала тяжелые крашеные ресницы, не говоря уже о том моменте, когда эти ресницы, как два крыла, вскидывались к самой челке. В глубоком вырезе, как будто с целью не давать дремать наблюдателю, появлялись, сменяя друг друга, половинки аккуратных белых дынек…    ДАЛЕЕ

 

ДЖОКЕР

— Курить будешь? — парень протянул пачку сигарет. Сережа увидел черную жирную татуировку в виде змеи, уползающей под рукав футболки. — Молодец, что не куришь, — ласково одобрил парень, — курить вредно. Тогда рассказывай, как учишься.

…Парень смотрел на него ясными водянистыми глазами на загорелом лице, чуть склонив набок коротко стриженую голову. Эти глаза явились новостью для Сережи. Ничего подобного наблюдать еще не приходилось: парень молчал и почти не двигался, а глаза быстро менялись. Из равнодушных они становились вдруг как у мамы — ласковыми и нежными. Затем ни с того, ни с сего темнели, как у папы, когда он не в духе. Затем без всякого перехода наглели — как у уличного хулигана Васьки. А то вдруг будто переворачивались и делались озорными — словно у вокзальной цыганки, которая однажды гадала маме (позже дома обнаружилось, что пропал кошелек). И даже, используя бабушкину лексику, превращались в демонстративно-непорочные — это уже сходство с соседской собакой Шельмой, которая, говорят, ночью ворует кур, а днем, бегая по улице, честно виляет хвостом в адрес обитателей улицы (однажды Шельма, подкравшись сзади, укусила Сережу за щиколотку — просто так)…   ДАЛЕЕ

 

ЛЮГРУ

Через несколько дней совместного сидения я заметил, что Джурабай — натура рассудительная, мечтательная и где-то даже философичная. Трудно сказать, по каким признакам я делал такие заключения, возможно выводы были вторичного, неявного порядка, — так как изъяснялся он скупо и до предела коротко, на грани понятного, фразами из одного-двух слов. Однако, было заметно, почти зримо: в его крупной, стриженой налысо голове, похожей на спелый гулистанский арбуз, всегда копошились какие-то мысли, которые, я был уверен, не всегда связывались с темой общего разговора, с местом нашего расположения. На его простом, однотонной смуглости лице, с неузбекскими, скорее монгольскими глазами, часто блуждала какая-то непонятная, туманная, но непременно добрая улыбка…   ДАЛЕЕ

 

ГОСПОДА ОФИЦЕРЫ

— Молодые люди!.. Вы кто — олимпийцы? Вы на Олимпиаду едете?..   — Да!.. — как всегда нагло, экспромтом, на всякий случай, соврал Айзельман.   Коротко постриженные и загоревшие, в джинсах и шерстяных спортивных кофтах — «олимпийках», Айзик в кроссовках, я в кедах; худощавые, с «поставленной» во время сборов осанкой, мы, видимо, действительно смахивали на физкультурников. Цветочницы светились интересом и уважением, некоторые стали предлагать цветы — небольшие букетики. «Просто так, бесплатно!.. Выступайте там хорошо, успехов вам!» Айзик скромно отказывался, затем сжалился над поклонницами, взял розу с поломанным стеблем, перевесившуюся через край ведра. После этого спрашивать про винный магазин было стыдно, даже Айзик на такое не решился. Мы уходили с площади, купаясь в лучах несправедливой славы. Вслед нам неслось: «Олимпийцы!.. Олимпийцы!..»   ДАЛЕЕ

 

ВОЗМОЖНЫ ВАРИАНТЫ

— Тебе хорошо сейчас… — бригадир задумался, подытоживая, — ну, не хорошо, а, скажем так, неплохо оттого, что положение твое… Как бы выразиться пограмотнее… Не безысходно. Или, по-научному, вариантно, — он поднял вверх прокуренный заскорузлый, весь в черных трещинах палец, символизируя жестом удачность подобранного слова, — о! — И закончил совсем, на мой взгляд, туманно: — Ты же сам учил, что движущая сила всех революций — кто? То-то же! Пролетариат!.. Которому окромя цепей — сам знаешь. У него — без вариантов. И это — отравляет. Так вот, хочешь обижайся или как, а — умирать будешь от язвы или от инфаркта, но галстук на кирзачи до самой пенсии не променяешь…   ДАЛЕЕ

 

ХОХЛЫ ПОЗОРНЫЕ

По ногам веет холодом: люди заходят и выходят. Из проема двери, вместе с клубами морозного пара, с удовольствием отряхиваясь, в зал ожидания вплывает огромная рыжая псина. За ней неверной походкой появляется невысокий мужичишка, критически оглядывает зал и со словами «Майкл, ко мне!..» вонзается задом в свободное кресло. К окошку проходят две дамы, очень похожие одна на другую. По обрывкам фраз становится понятно, что одна из них является женой пьяного мужичка, другая, несложно вычислить, — сестрой жены.   — Хохлы позорные, — вздыхая, говорит пьяный мужичок, ни к кому не обращаясь, видимо завершая монолог, начатый еще на улице, а может быть и того раньше. — Проиграли…   ДАЛЕЕ

СИНГАРЕЛЛА

…Седой Гриф степенно налил виски в рубиновый хрусталь, изящно повёл пальцем, – и беременный тюльпан, скользя по льду мрамора, подплыл к ковбою, не обронив капель.Засеребрился причудливый канделябр, зажглась чёрная свеча – одна.

Душисто взорвалась упаковка, сверкнули ножницы, орлиный взгляд указал на кончик сигары:

– Отрезать или откусите?

– А сомбреро? – давясь крепким дымом, прохрипел наглец.

Гриф помедлил, снисходительно улыбаясь, – достал газету, положил перед собой и стал загибать углы…   ДАЛЕЕ

ИМИДЖ

  Свеча оплывала, медленно и спокойно плача на дне большого аквариума с розовыми тюльпанами. Воск таял, время от времени перекатываясь густыми струйками через похожие на мозолины, набрякшие окаемки мраморного столбика. Чтобы увидеть это, нужно было надолго вмяться в базарную грязь, чавкающую от полуденного солнца и десятков подошв, еще утром бывшую снегом и мерзлой землей; стоять крепко, не обращая внимания на человеческие потоки, не отдавая себе отчет в нелепости картины, которой ты – главный персонаж:  лохматые унты, дубленый полушубок, щедро отороченный свалявшейся в кисть овчиной, огромная собачья шапка рыжего колера, в которой теряется вся верхняя часть могучего туловища. Все это инопланетно – паче, чем тюльпановый южанин на подмосковном снегу, – не сезон, и зовут тебя Андерсон…   ДАЛЕЕ

КРАСНЕНЬКАЯ С ЛЕНИНЫМ

Он оказался невысок, крепко сбит, а нелепые для такого роста удлиненные шорты и майка с глубоким вырезом усиливали впечатление коренастости. Сильная проседь кудреватой замши, покрывавшей голову, с небольшой протёртостью на макушке, выдавали его полусотню; рот щедр на улыбку, но внимательный взор сквозь легкий прищур, при орлином носе, противоречил щедрости. Короткую шею обхватывала золотая цепь, на которой висела красная побрякушка. Мужчине явно не хватало черной повязки на глаз и цветастой банданы на прочный лоб – «Пират»!..   ДАЛЕЕ

ГОРЬКИЙ ВИНОГРАД

  Сарбазы въехали в кишлак до захода солнца. Это были полсотни пыльных, высоких и худых  воинов, бывших отборных солдат эмира, а сейчас остатков одного из отрядов курбаши Ибрагим-бека, разбитого при попытке прорыва на Термез, к границе эмирата с Афганистаном.Угрюмые бухарцы с трудом держались на истертых спинах измученных, с иссеченными до крови крупами, лошадей. На полуразвалившейся четырехколесной рессорной арбе, сделанной под манер тачанки, яростно скрипевшей среди тревожного копытного топота и хрипа, громыхало несколько ящиков с гранатами и патронами, здесь же находился, завалившийся на бок, легкий английский пулемет с поломанным упором…   ДАЛЕЕ

ПОДУТЬ НА ШАРОВУЮ МОЛНИЮ

 Это лицо принадлежало зверю, вампиру, Сверхчеловеку, ясно показывавшему, что он, Сверхчеловек, готов в любую секунду броситься на того червя, уничтожить то беспозвоночное, которое посмело увидеть его грешок. Впрочем, какой грех! – Сверхчеловек просто добывает себе пищу. Но червям не положено этого видеть, потому что это видение, присутствие при трапезе, оскорбляет Сверхчеловека, портит ему аппетит. Отведи взгляд, молчащая тварь, и уползи в ближайшую щель!..  ДАЛЕЕ

ЧУБЧИК

…Оставалось избавиться от флага. Я решил действовать общеизвестным, знакомым по предыдущим демонстрациям методом. “Подержи, я сейчас”, – обратился к первокласснику. «Ты не обманешь?» – спросил первоклассник, беззащитно поднимая розовые бровки и выворачивая пухлую губешку. Я вспомнил где-то услышанное: когда говоришь неправду, нужно верить в то, что говоришь. Я попробовал: честно глядя в глаза, торжественно сказал «нет» и протянул крашенное древко к игрушечным доверчивым ладошкам. Получилось. Пацан взял флаг. Я быстро пошел прочь, стараясь не думать, что маленький человек смотрит мне в спину… ДАЛЕЕ

МИДИИ НЕ РОДЯТ ЖЕМЧУГ

Очистившись от плевел, на страждущую ладонь этого самого обывателя выкатилось детективное зерно: “рожденный сквозь воду” растворился в последней партии новорожденных. (Тем более что застрельщица нового метода, которая несколько дней назад согласилась поплавать в родильном аквариумном ложе, оказалась иногородней, и следы этой “подводной мамы” для местных средств массовой информации, из-за ее нежелания участвовать в скандале и в дальнейших стадиях опыта – наблюдение за развитием “нового человека”, оказались намеренно затерянными. Исчез и профессор.) Таким образом, согласно “сарафанной прессе”, гордой за домотканый триллер, два десятка городских новорожденных разошлись в семьи потенциальными “ихтиандриками”…   ДАЛЕЕ

ПРОСТРЕЛЕННЫЙ

  …Вчера опять снился издыхающий ишак, кричащий, весь в крови. … Душман (скорее всего крестьянин в длинных рубищах, при нем не оказалось оружия, только кетмень и садовый нож) лежит рядом, сраженный первой очередью. Ишак страшно кричит, ерзая в пыли, размазывая черную кровь по дороге. Из засады в него стреляют, вокруг фонтанчики из пыли от пуль. Чтобы заглох. Из засады орут, матерятся, силясь заглушить этот трубный крик. Фонтанчики, пузырится одежда на крестьянине. Потом они покидают засаду и двигаются в сторону кишлака. Разведгруппа из пяти человек. Он, которому это снится, старший. Их только что забросили сюда на вертолете. Небо в той стороне, куда они двигаются, омрачено черным дымом… Он то и дело оглядывается по сторонам, удивляясь: сзади день, впереди ночь, кругом горы…   ДАЛЕЕ

ПОЛУОСТРОВ НАЛИМ

  Чу!… Ты такой большой и темный. И холодный, как земля. Бр-р-р! Нет, предыдущее не про тебя. То я, можешь считать, выдумал. “Не было” или “нету” – какая разница? – никакой! Но первое – легче. Я выбираю то, что легче. Извини, старик, отвлекся, давай о тебе. Ты, кажется, действительно – старик, – вон какой большой. Возможно, тебе столько же лет, сколько и мне. Знаешь, я тоже из реки. Мы с тобой, – как это по-нашему, по речному? – не земляки, а… Ну, как сказать? – “изрекИ”… Ты, наверное, хотел бы спросить, зачем я тебя поймал? Точного ответа не знаю, некогда было об этом подумать, как ты помнишь. А зачем ты позарился на странную насадку, пищу, которая не водится в твоей реке? Ведь неизвестное всегда опасно. Это было твоей ошибкой. Наверное, так: я человек, ты – дичь. Действительно, я найду тебе применение (и оправдание себе). Я выну из тебя печень, это деликатес. Из твоего массивного тела я сделаю фарш. Но… Но приедет моя жена и скажет печально: разве нам нечего есть?… Она у меня хорошая, только часто плачет, ей тебя будет жалко. А коллега сообщит брезгливо: фу, налимы едят падаль. Не обижайся, “изрЕк”, на нас, на людей. По мне, в чем-то ты благородней нас: иной раз ты поужинаешь живой лягушкой – мы же питаемся только мертвечиной… ДАЛЕЕ

УИК-ЭНД НА ЗМЕИНОМ ОЗЕРЕ

  Он видел их тонкие высокие торсы и черные красивые ноги – это были женщины.  Он представлял, что каждая из них, проходя мимо, тайком, сверху вниз, косит на него продолговатым смеющимся глазом и показывает раздвоенный язык. Когда же он норовил разглядеть лица тех, которые еще сзади и смотрят ему в затылок, – для этого он резко оборачивался, – все замирало, лица прятались в водорослях, и лишь неясно белели из колышущейся темени, а прически вытягивались кверху снопом тонких стеблей…   ДАЛЕЕ

ГАВРОШ И ВОЛК

Нет, почти прошептал ты, мертвец на воле (так и сказал!) – это не то, что в гробу… В гробу – страшно!.. Потому что неестественно!..Ничего себе!

Страшный город! – вдруг возвестил ты и пояснил моему удивлению: здесь огромное кладбище прямо возле вокзала, а в районе центральной площади – два учреждения ритуальных услуг. А ведь городок – с ноготок! Тут, наверное, каждый день вот такие процессии! Еще ты сказал, что провинциалы как-то по особенному умирают. Покорно…   ДАЛЕЕ

ГОУ-ГОУ

В полнейшей темноте он переводил вполне русские звуки, слетавшие со сладких, улыбающихся – он чувствовал это своими губами – губ Оля, в зримые образы. «I love You»… Трогательное «Ай!..», с непременным восклицанием, в исполнении влажного ротика Оля, превращалось сначала в стройную палочку «I», потом в гибкую лозу этой прописной буквы – талия Оля, волосы волной в сторону. «Лав» – прижатый устами смятенный вдох, за которым следовал горячий свисточек – «Ю!..»   ДАЛЕЕ

КАПЛЯ

…Он вошел в низкую галерею из фиолетового льда, уходящую гулким лабиринтом, аэродинамическим туннелем в застывшую темноту. Был дух-красота, но не было тепла, не было запаха, не было слова. Прошу слова, сказал Роман, потерявший белковое тело, пластилиновым языком.Взошла задумчивая температурная пауза, седой сталактит, оживленный озвученным бликом, иронично блеснул побежавшей слезой, и мысль- Капля, лишившись розовой талии, упала хрустальным шариком на зеркальный, подсвеченный невидимой рампой пол.

– Ин-нннннн!.. – малиново зазвенело после первого, высокого отскока, – нга! – нга! – га! – га-га-а-а…   ДАЛЕЕ

KROPLA

 — No dobrze, je?li to dziewczynka — ty wybierzesz imi?. Ale mam pomys? — pos?uchaj: K?awa… K?a-wa… Oj! Kopn??… kopn??a. — Kapitolina ws?ucha?a si?, ze zdziwieniem, jakby to by?o po raz pierwszy, po czym przyj??a wygod- niejsz? pozycj?: podwin??a pod siebie nogi i po?o?y?a obie d?onie na wielkim, okr?g?ym brzuchu. — No i?Roman zabawnie przewr?ci? oczami i ?a?osnym g?osem powiedzia?:— Wreszcie, co za zaufanie!— No, Roman! Zgadzasz si?? K?awa? Dobrze? — Roman poderwa? si? z kanapy i gor?czkowo wyszepta?: — Nie, tak ?atwo si? nie zgodz?!..   ДАЛЕЕ

ЛЮГРУ

Целый вечер дома я, повинуясь какой-то внешней воле, разгадывал это сокращение – «люгру», мысленно ставя после него точку, про которую забыл Джурабай. Нет, все равно ничего не получалось. При том, что Джурабай уверял – слово распространенное. Ночью я окончательно понял, что «завелся».Это «люгру» явно было вне закона о словах и акцентах, который я для себя открыл ранее. Из «люгру» не получалось ничего путевого. Даже приблизительно. Просто не могло получиться. Наверняка Джурабай ошибся, а теперь, из каверзности, желая себя потешить, не признаваясь, делает из этой ошибки тайну. На самом деле это его “люгру” – пшик, ноль, абсурд, блеф!..   ДАЛЕЕ

ЗУБ МУДРОСТИ

  А южный приморский город мерцал словно гигантская, усыпанная алмазной крошкой подкова, потерянная тысячелетия назад мифическим героем у края земли. Корабли на рейде мигали огненными радужными гирляндами. Всюду играла музыка. Разные мелодии и непонятные слова песен смешивались в единый звук, который довлел над бухтой, то стихая, то усиливаясь. И казалось закономерной его волнообразная природа, потому что все, что жило здесь, под ночным куполом, в этом мерцающем пахучем мире, было рождено богами моря…   ДАЛЕЕ

МОСКОВСКИЙ ИМПРЕССИОНИЗМ

– А что касается москвичей, то… – Водитель перешел на доверительный тон, сморщив лицо как от лимона: – Вы верно подметили: не люблю я их! Мало того, всегда подозреваю эту категорию людей в неискренности и вероломстве, то есть в источнике потенциальной опасности.…«Янтарное» впечатление: маршрутное такси, вечер, почти ночь. На заднем сиденье, видимые только мне, а может быть, не только мне – трое: два парня и девушка. Один из парней и девушка – заодно. Третий из них – обиженный, лишний. (Все это не тяжело, почти полушутя). «Обиженный» отворачивается, смотрит в темное окно. Двое заединщиков шушукаются, улыбаются, поглядывают на него и коротко целуются. Иные отношения, иная жизнь. Это – столица. Я – провинциал…   ДАЛЕЕ

ИКЕБАНА

…Дверь в квартиру соседки Бориса, бывшей одноклассницы, пришлось взламывать. Хозяйку нашли в ванной комнате. Она, обмякшая, висела на капроновом бельевом шнуре, прижавшись грудью и щекой к кафельной плитке, как будто отдыхала после безуспешных попыток обнять стену в крупных гладких шашках. Полные большие красивые ноги, переломившись в сгибах, мирно лежали на линолеуме, коленки едва не касались пола. Видно, ей пришлось несколько долгих секунд изо всех сил неудобно поджимать под себя ноги, чтобы умереть…   ДАЛЕЕ

ЛЕОНТИЙ

…Леонтий нашел удобную воронку от бомбы, обработал ее саперной лопатой, получился хороший окоп с бруствером. Причем, учитывая, что кругом такие же воронки, издалека его укрепление вряд ли можно определить как рукотворное. Устроился спиной к холмам, за которыми мост, лицом — к дороге. Все ничего, только штаны да гимнастёрка сыроваты. Мешает нагрудный карман, — это разбухли, намокнув, письма от жены и семейные фотографии, которые он всегда носил у сердца. Леонтий вынул влажный брикет из кармана. Выпала фотография, присланная в последнем письме…   ДАЛЕЕ

СУРДОПЕРЕВОД

Откуда взялся этот шезлонг… Покачиваясь, как на качалке, но взглядом и позой — будто с трона, на него взирала пляжная дива. Море и небо стали фоном, солнце деталью. Расплывчатые фигурки дальних купальщиков — для усиления ближнего фокуса. Знойный ветерок, едва дыша, шевелил драгоценные завитки янтарных волос, благоговейно лизал шоколадные, с соленым седым налетом, вывернутые к загарным лучам внутренние поверхности рук и бедер. Чуть вытянутые вперед приоткрытые губы и два изумрудных озера сулили прохладными глубинами утоление всех земных печалей.   Сергей попробовал улыбнуться.   Рядом Динозаврик играл в волейбол…    ДАЛЕЕ

ЗАКРЫВАЙ

У Мити болит голова, по которой ему на днях стукнули молотком.

Митя даже сознания не потерял по-настоящему. Благо, что завалился на мягкое, в клумбу. Добавил, как говорится, не об асфальт, а об грядку. Существенная разница.

Но главное, что стукнули несильно. Вроде не совсем уверенно, жалеючи. Вроде как сомневаясь: а стоит ли вообще портить здоровье невинному человеку, заморенному студентику, из-за какого-то портфеля, пусть даже фасона «дипломат». Тем более, вряд ли внутри что-то есть ценного. Наверное, еще не заматерели, хоть и молоток за пазухой носят. Но уж больно хороша вещь, дорогая, крокодилом отделанная, — так, видно, в конце концов, решили. И место укромное — кусты высокие, никого вокруг…    ДАЛЕЕ

ТРИ КИТА

– Бабу – жарить надо!.. Из всех орудий! – очередной раз уверенно восклицает Богдан, и боковым зрением наблюдает за моей реакцией. Он очень хочет, чтобы моя реакция выражала восторг и восхищение. Тогда это его наблюдение за мной возвелось бы в ранг любования собой. Пока результат далек от ожидания, однако Богдан не унывает…   ДАЛЕЕ

ВЫТРЕЗВИТЕЛЬ

— Каратист, — объяснил мне сержант, с которым мы были почти ровесники, кивая на студента. Говорил милиционер громко, не считая необходимым быть деликатным по отношению к этому молодому бессловесному истукану. — Любит с нами работать. Сам сюда каждый раз просится. Тренируется на натуре. Аккуратный, ничего не скажешь. Я ему первый раз сказал: что, в танцзале боишься дежурить — ответить могут? Думал, трус — нет, что-то другое.  

…Первым взяли юнца лет шестнадцати, который трясся всем телом, как от дикого холода, и зачем-то нюхал воротник своей несвежей рубашки. «Кайфожор-колёсник, — объяснил сержант, — таблетки бормотой запивает».

В будке «колёсник» разошелся:   — Менты поганые…   ДАЛЕЕ

РЖАВЫЙ КУЛИК

Очень давно здесь было вечное лето, и жили только большие и малые существа из твердой воды. Они были похожими на змей, черепах, пауков. Земля кишела ими. Это было то долгое время, когда Бог обустраивал землю, расселял народы. Где-то сильно не хватало тепла, Бог забрал его отсюда. Сделалась зима. Чудища замерзли, окаменели. А когда на земле установился порядок, и по окончательному закону появились четыре времени года, весной тела оттаяли и превратились в живую воду. Так образовались реки, озера, ручьи. Появилась растительность, здесь стали селиться рыбы, птицы, звери. Сюда пришел мой маленький народ и стал частью этой жизни. Не царем, не хозяином — частью.   Ничего не менялось тысячу лет…   ДАЛЕЕ

ЗЛАТОУСТ

— «Лютики, незабудки!..» — простужено скрипит, ерничая, передразнивая неизвестно кого, возможно себя юного, Обормот. — Незабудка, мы ей говорим. Ля-ля, сю-сю!.. Да колючка ты верблюжья, — кричит он, задрав голову, как старый волк к лунному небу, неведомой женщине, — век бы тебя не знать, не помнить, только и думаешь, как бы зацепить человека, а потом как лиана его задушить и как глист все соки высосать!.. У-у-у, сволочи!.. Сучки!.. Да еще пасынка или падчерицу нам в придачу: корми, любимый! — Он пытается по-женски пищать, хотя трудно издать писк мартеновскому жерлу: — «Я тебе за это еще и рогов наставлю, красивый будешь, как северный олень!» Ух!.. — он бессильно отбрасывает большое тело на спинку сиденья и замокает. Моргания глаз на фиолетовом лице почти обморочные: редкие, «глубокие» — нижние и верхние веки плотно смеживаются на целую секунду. Широкая грудь высоко вздымается, внутри еще что-то булькает…   ДАЛЕЕ

ФАРТОВЫЙ ЧАРЛИ

— Ну что, супермен-заика, зарплату получил? — спросили, окружая. 

Чарли кивнул. 

— Сам отдашь, или как?

Чарли отрицательно покачал головой.

— Да ну!.. Руки бы вынул из карманов.

Чарли вытащил на свет луны две огромные дули и дал понюхать страждущему:

— Ра-ро-ра… Ра-аботать надо!..   ДАЛЕЕ

ПОЛЯРНЫЕ СОВЫ С ДИЭЛЕКТРИКОМ

– Да, хороший тесть был. До сих пор жалко: сало, бульба, горилка, «варэники»… А сосед, блин, в коридоре встретишь – весь из себя такой приветливый и невиноватый. А иногда, сволочь, как врубит с утра свой музыкальный, чёрт бы его побрал, центр, так думаю: выйти, что ли, в коридор, позвонить в дверь, а как чайник высунет, так сковородкой по чайнику!.. Кажись, у него вместо мозгов одни низкие частоты: бух-бух. Поел-поспал – опять: бух-бух! Ну, честное слово – «вбыв бы»!..   ДАЛЕЕ

ЛЕТЕЛИ ДИКИЕ ГУСИ

А вечерами, за готовкой, стиркой, вполголоса, на неродном («Специально!» — думал в эти мгновения Генка, и обижался), — на неродном для сына языке: 

«Ой, летіли до світання   Дикі гуси через марево ночей,  

Бережи своє кохання   Ти, дівчино, від корисливих очей!..

«Мать пела только дома. Она стеснялась на миру своего малоросского выговора…   ДАЛЕЕ

Страница в работе (продолжение следует)

Опубликовать в Facebook
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Одноклассники

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *