Skip to content

Леонид НЕТРЕБО

«ХОХЛЫ ПОЗОРНЫЕ»

(Когда сотовая связь только зарождалась)

хохлы

Пангоды – большой даже по современным меркам северный поселок. Основа жизни – газовое месторождение «Медвежье», которое в свое время осваивал весь Советский Союз. Впрочем, некоторые регионы в освоении лидировали, поэтому со временем сложились определенные пропорции преобладающих, в количественном смысле, национальностей в составе местного населения: русские, украинцы, татары (затем, во времена рыночного начала, прибавились азербайджанцы). Однако последние годы смутили прежнюю пропорциональную гармонию, отчетливую и понятную, прибавив в названный ассортимент разнообразнейшего народу со всех просторов некогда единой страны, «бессистемно» ринувшегося на российские севера в поисках лучшей доли. Самый действенный способ зреть этот «интернационал» – посетить переговорный пункт, где можно услышать всякую речь, экзотические названия городов и весей, а также, в минуты ностальгического минора, легко найти земляка и спросить, не знакомясь: «Вы давно оттуда? Ну, как там?..»

…Вечером – льготный тариф. Поэтому к полуночи в переговорном пункте, в дневное время пустынном, толкутся человек пятнадцать-двадцать. Сегодня то же самое. Делаю заказ. «Ждите». Жду. Рассматриваю все, что вокруг.

В широких окнах – привычное для северного марта: зима. Надоевший к весеннему месяцу пейзаж. В этом конкретном окне – лишь часть его: освещенная ртутными фонарями улица, белизна накатанного снега, черные остовы невысоких зданий, из которых выделяется угрюмая котельная, упирающаяся трубой в подчеркнутую искусственным светом вечную темень. Картину локальности и отдаленности от цивилизации поселкового мирка оживляют подъезжающие и паркующиеся возле переговорного пункта легковые машины.

Заходят несколько азербайджанцев, им некогда (бизнесмены), они не ждут «по льготному», пытаются дозвониться из таксофона. Раньше их смуглой братии здесь было мало, и они при этом разговаривали громко, не обращая внимания на окружающих, заполняя любое помещение гортанной речью. Сейчас их много, но ведут они себя гораздо тише, они стали как все.

В углу слышна скороговорка малоросской речи. Это вполголоса, несколько стесняясь того, что им нужно пообщаться на своем языке, – который здесь уже давно не в ходу, даже среди этнических украинцев, вырастивших на Севере вполне русских детей, – разговаривают граждане Украины, контрактники, гастарбайтеры, иностранцы, – зовите как угодно.

«Скажите, а код Ташкента не изменился?» – это спрашивает у телефонистки молодой высокий блондин. Характерный выговор русских слов в «восточном» оформлении, несколько похожий на классический жаргон «новых русских», выдает в нем уроженца солнечного Узбекистана с далеко не тюркской фамилией: например, Иванов или Коваленко.

По таксофону, аппарат которого висит не в кабинке, а прямо в зале, звонит на родину молодой татарин, поздравляет девушку, нежно называет татарское имя, сложное для запоминания, но, в том числе и по этой причине, необычайно певучее. Отвернувшись от всех, насколько возможно, он глушит голос и, втягивая голову в плечи, бережно прикрывает телом то далекое и одновременно близкое для него имя, которое произносит.

Обрывки объявлений из скрипучего динамика: Омск… Молдова…Чувашия… Москва.

По ногам веет холодом: люди заходят и выходят. Из проема двери, вместе с клубами морозного пара, с удовольствием отряхиваясь, в зал ожидания вплывает огромная рыжая псина. За ней неверной походкой появляется невысокий мужичишка, критически оглядывает зал и со словами «Майкл, ко мне!..» – вонзается задом в свободное кресло. К окошку проходят две дамы, очень похожие одна на другую. По обрывкам фраз становится понятно, что одна из них является женой пьяного мужичка, другая, несложно вычислить, – сестрой жены.

– Хохлы позорные, – вздыхая, говорит пьяный мужичок, ни к кому не обращаясь, видимо завершая монолог, начатый еще на улице, а может быть и того раньше. – Проиграли…

– Не знаю, кто там у вас что проиграл, но собаку вы, пожалуйста, уберите.

Последние слова принадлежат крупной, вызывающе интеллигентной даме в лебяжьей шапке и норковой шубе, которая оказалась сидящей по правую руку от мужичка и которая сейчас, насколько возможно, старательно от него отстранилась.

Мужичок повернулся на голос, видимо обдал соседку острыми запахами, так что она, надув щеки, показывая, что ей трудно дышать, отвернулась.

– А вы что, животных не любите? Вы здесь, на Севере, наверное, очень недавно. Интеллигенция… А раньше, между прочим, здесь собак было – как людей. В столовых, на почте, в аэропорту – одни собаки. Ик!.. И хохлы.

– У меня аллергия, – вымученно улыбаясь, при этом морщась и зажимая нос, гнусаво объяснила женщина.

Для мужичка, по всей видимости, справедливость – важный аргумент, потому что он, неожиданно для его самоуверенного состояния, командует своему питомцу, развалившемуся у ног хозяина:

– Майкл! Ты слышал? Пшол вон отсюда! Подожди на улице, бессовестный. Разлегся, иж ты! На улицу! Ждать!

Майкл нехотя повиновался: поднялся и действительно вышел вон. На лице мужичка читалась гордость дрессировщика. Когда хвост собаки исчез за дверью, мужичок опять критически оглядел зал.

– Вот это школа! – похвалил он, видимо, сам себя. – А не то что у этих, салоедов! Ну, хохлы позорные, ну надо же так проиграть! А? И кому?.. – здесь последовало несколько крепких выражений.

Все присутствующие женщины отвернулись, мужчины – кто вяло улыбнулся, кто потупил взор. Мужичок продолжил монолог с применением стандартных оборотов из ненормативной лексики. Наверное, ему уже нравилось, что он повергает всех в неудобное состояние. Во всяком случае, мне так показалось. Поэтому я решил прервать это глумление и, поймав его плавающий взгляд из-под тяжелых, наполовину опущенных век, сказал, как можно спокойнее, обыденнее, решив, впрочем, что в данной ситуации имею право обратится к этому экспонату на «ты»:

– Ты чего разошелся?

– Не понял? – он явно не ожидал такой по отношению к себе «агрессии».

– Ты зачем так много материшься? Здесь ведь женщины, в конце концов.

Он отпарировал неожиданно быстро, показывая на тех, с кем пришел:

– Но это ведь мои женщины.

– Не только, – я показал глазами на других.

Мужичок оглядел зал, зафиксировал пару «не своих» женщин, этого оказалось достаточно для того, чтобы опять решающим в его поведении оказалась справедливость.

– Действительно, извиняюсь, – он даже кивнул головой в сторону соседки, обозначая извинительный поклон. Соседка неопределенно хмыкнула.

Повисла не совсем уютная пауза. Признаться, я гораздо комфортнее бы себя чувствовал без этой блиц-победы, свершившейся на глазах у очень мирной публики, частью которой являюсь. Видно, и мужичка, при всем его уважении к справедливости, мало устраивала роль поверженного. Поэтому он старается зайти с другого фланга, наверняка, с намерением представить дело так, что это и есть тот фронт, окончательная победа на котором компенсирует временные неудачи. Наконец, он был с дамами, которые, впрочем, вполголоса переговариваясь, старательно делали вид, что все, что происходит с их мужчиной, к ним не имеет никакого отношения.

– И все-таки! – он обращался ко мне. – Все-таки: хохлы – позорные! Правильно? – Здесь он обвел зал победным взором, призывая народ в судьи: – Трудно не согласиться. Ведь проиграли? А сколько людей за них болели!.. Я, как дурак, полтора часа на них потратил… – Он опять посмотрел на меня снизу-вверх, при этом прищурился и склонил голову набок: – Ну?

Неожиданный вопрос. Очень ответственный, можно сказать, дипломатический момент. Я ответил, вспоминая выражение лица и голос нашего министра иностранных дел. Ответил, на мой взгляд, примирительно, хотя, возможно, несколько многословно (скрывал небольшое волнение):

– Можно и так сказать. Куда денешься, – говорят. Если проиграли. Как и русские, – про них тоже вполне можно сказать «позорные», когда проигрывают. Я сам слышал. На стадионе.

– Ну, да, – опять вынужденно согласился мужичишка, морщась, – но… Но хохлы – вдвойне.

– Почему? – мне стало действительно смешно и я, вместе с несколькими другими мужчинами, пассивными наблюдателями, рассмеялся.

Мужик махнул рукой на смеявшихся:

– Да потому что они сами по себе «хохлы позорные», а тут еще и проиграли!

Тут уже облегченно рассмеялся весь переговорный пункт: и русские, и украинцы, и татары, и азербайджанцы.

К мужичку на выручку спешат его дамы. Выручка заключается в том, что они, наклонившись к нему, что-то возбужденно шепчут на оба уха, видимо, пристыживают.

– А, – отмахивается воспитуемый, показывает глазами на телефонные кабины, – вы там со своей любимой маменькой лучше разберитесь, без меня, кстати. А я с футболистами как-нибудь сам разберусь! Без вас!

Женщины, демонстрируя достоинство, отошли (видно, обычная ситуация). Но как раз в эту минуту в помещение обратно вплыл Майкл и, не дожидаясь команды, равнодушно развалился посреди зала.

Мужик зыркнул глазами по сторонам, кашлянул.

– Майкл! Все-таки ты… – он боролся с желанием покрепче обозвать бестолкового воспитанника, но совладал с собой. – Позорник ты, Майкл, и, главное, меня позоришь перед… – его лицо вдруг просветлело, как от удачной находки, голос возвысился, фразы зазвучали отчетливее, весомее: – Надо было тебя хохлом назвать. Совести у тебя не-е-т. Кормишь тебя, кормишь!.. А от тебя… одна аллергия, говорят. – Следующие слова уже совершенно явно предназначались не для Майкла: – Все мы вот здесь, – он описал перед собой окружность, – газ наш природный качаем туда за здорово живешь. Уренгой, понимаешь, Помары-Ужгород. Но, Майкл, запомни, сколько хохла ни корми, – он все в НАТО смотрит!

Его дамы заскочили в кабину, он же, – непонятно: специально или случайно, – решительным шагом, выбрасывая ноги впереди туловища, покинул зал ожидания. Пёс солидарно, правда, несколько понуро, пошел следом.

«Зрители», переглядываясь, улыбались, безмолвно оценивая только что завершившуюся сцену. Вышли из кабины женщины с пунцовыми лицами, уходя, они уже были похожи друг на друга как близняшки.

Подал голос пожилой бородатый мужчина в авиационной куртке и унтах, кивая на дверь, как бы глуша неуютное эхо, нехарактерное для данного помещения:

– Переживает как за своих, поэтому и ругает. А представьте, если бы выиграли. Что бы он тогда тут говорил? Да радовался бы и говорил: ай да хохлы, сукины дети, надо же – выиграли! Знай наших, англичане позорные!.. – или как их там.

В дверном проеме показалось уже знакомое всем лицо, – хорошего человека вспомнить нельзя. Сейчас глаза были широко раскрыты, губы в табачных крошках. В голосе неподдельная тревога:

– Хохлы! Там машина чья-то горит! Чья машина?

Несколько человек ломятся к выходу, некоторые, в том числе азербайджанцы, побросав телефонные трубки, выскакивают из кабинок. Остальные льнут к окну: интересно. Потом все быстро возвращаются, качая головами, но даже не ругаясь. Все нормально, такая шутка. Мужик, воспользовавшись сотворенной суматохой, исчез и больше не появлялся. Впрочем, кто его знает: мне дали мой город, я быстро поговорил и ушел.

 

Опубликовано:

Журнал «Русское поле»

Журнал «Русская жизнь»

Журнал «Лебедь»

Библиотека Максима Мошкова (архив)

891 просмотров всего, 2 просмотров сегодня

Опубликовать в Facebook
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *