Skip to content

Леонид НЕТРЕБО

ШАХРИСТАН

шахристан

 

1. Марсово поле

…Сабельный Месяц рассёк лицо карателя сверху вниз, назначив грань света и тьмы ото лба к подбородку; осиянная часть лоснилась, – зловещая картина для оцепеневшего пленника, бессильного, разбитого виной.

Исступленные миги-вечности родили скульптуру: «Гневный палач и дрожащий раб», – камни среди камней…

…Ночной пожар занимался вихрем: стреляющий треск перебежал в густой скрежет, – и скоро раскаленные, потерявшие вес осколки с гулом улетали в померкшее небо, а черные макушки гор, преломляясь в жарком мареве, зашевелились ку-клукс-клановскими колпаками.

Внешний мир обесценился, померк, сгустился и сосредоточился здесь, на Марсовом поле – ровном пятаке, зажатом горами каменной страны Гиссаро-Алай, в ущелье Шахристан…

…В горах – не верящая слезам тишина: стонал и пенился Холоднокровный Сай, наследник Вечного Ледника, бесстрастно глотая события ночи – бедовые звуки, стынущий в брызгах дым, короткий пар над мёрзкой водой…

 

  1. Мистер Но

Вазелин давали вечером, перед отбоем: старший вожатый – неулыбчивый, с пронзительным взглядом, похожий на коварного отравителя, – пригнувшись, медленно крался по узкому проходу меж кроватных рядов, сквозь тускло освещенную палатку-общежитие, неся на вытянутых руках большую жестяную банку густого перламутра, – одаривал направо и налево, будто глумясь и упиваясь своей порочной щедростью. Пионеры и октябрята торопливо макали пальцы в жирную драгоценность и тут же, с выражением покорного счастья, обильно смазывали ей губы, будто медом, получая извращенное для обычной жизни удовольствие, приобретенное здесь, в горном лагере…

Смазка, как бальзам, приносила облегчение и уберегала от завтрашних мучений.

Стихия гор – близкое солнце сквозь разреженный воздух, термические перепады дня и ночи и многое другое, неведомое горожанам, – всё действовало разрушающе на открытую кожу горных оккупантов: она ссыхалась, истончалась, лопалась и отслаивалась, – особенно страдали губы, покрываясь кровоточащими трещинами и омертвелым отребьем.

И вот тогда вазелин становился мёдом.

…Губы, пощипав питаемыми ранами, успокаивались, суля покойный сон и здоровье.

Вечерний моцион включал суточную дозу бальзама, назначенную рачительным эскулапом. Но иной пионер, ловким перстом ухватив лишнего из общественной банки и сдобрив губы, остаток вазелина, – как художник на палитру, густым мазком, – тайно лепил к кроватной раме, чтобы завтра, после пробуждения, в холодном сумраке нащупав драгоценный слепок, повторить сладостное действо. Эти хитрецы начинали следующий день с блестящими устами и с хорошим настроением, умудряясь до самого обеда сохранить на лице добротный жир, пока он окончательно не слизывался и не впитывался.

…Однажды старший вожатый, пронося знаменитую в лагере банку, остановился возле кровати Мальчика, кивнул на тумбочку и странно, почти с испугом, посмотрев глубоко в глаза смутившемуся подростку, словно наткнулся на что-то невероятное, спросил:

– О чём твои книги? – и смятенно улыбнулся, и обронил: – А стрелы?.. Как уместно к этой картине.

Мальчик ответил, холодея и покрываясь мурашками:

– Таджикские сказки. И… – он заикнулся, – и иголки… от дикобраза.

Старший вожатый рассеянно забормотал:

– Боже, какая проза!.. А ведь ты, Аполлон Бельведерский, достоин… большего. По крайней мере, других книг. «Легенды и мифы Древней Греции», например, есть такая.

Вдруг голос старшего вожатого оживился и возвысился:

– Хочешь, дам почитать?

Так пионер кричит пионеру: «Будь готов!»

И, не ожидая ответа, прикрыв веками наэлектризованные глаза, даритель вазелина проследовал дальше.

А Мальчик, подумав, на всякий случай убрал в тумбочку книгу и стакан с пучком игл, действительно, похожих, если очень захотеть, на стрелы. И лёг спать.

Спали одетыми. Холодная ночь остужала к утру и постель и ее обитателя, и трудно было согреться после рассветного пробуждения, ведь настоящее тепло в августовском Шахристане приходит только к полудню, когда солнце окончательно восстаёт над горами, и, свободное от преград, заливает ущелье теплом, немного согревая каменную страну.

Этой ночью Мальчику, очевидно, позавидовав неожиданному вниманию к нему старшего вожатого, а может быть, просто так, за явную нелюдимость и раздражающую нормальных людей независимость, – устроили «велосипед»: спящему, осторожно сняв носок с ноги, вложили между пальцев газетную полоску, подожгли…

Наверное, смешно смотреть на педалирующего, вскрикивающего, но еще не проснувшегося. И, наверное, весело в ту минуту выкрикивать в ночь: «Прометей на велосипеде!»

Утром медсестра смазала Мальчику пальцы на ноге: «Ах, эти пальчики, ничего страшного, где это ты так? Ах, на костерке!.. Недотепа. Вот будешь теперь внимательным. Вот так, забинтуем, ножка в обувку помещается? Ну и беги!» – и пошла в штаб.

Через полчаса старший вожатый вызвал троих «королей» из мальчишеской палатки, увел их недалеко, за груду камней у сая, Мальчик слышал грозный разговор, глухие удары и приглушенные стоны.

Во время обеденного сна старший вожатый, исполнявший ко всему и обязанности физрука, вывел нескольких пионеров, среди которых были и «короли», на Марсово поле, «убирать камешки».

Особая территория лагеря – его центральная арена, кем-то и когда-то названная Марсовым полем; коротко – Марсом. Удивительно горизонтальная для горной природы площадь, идеальное место для любых массовых мероприятий – здесь строились «линейки», игрался футбол, жглись пионерские костры, устраивались танцы…

О, имя не дается просто так!

И это почти сакральное занятие – очищать Марсово поле!

Острые камешки покрывали всё его тело, выглядывая из марсовой земли, как оспа. И сколько бы их ни собирали, ни отбрасывали за пределы, – они вновь прорастали уже на следующий день, к вечеру. Словно Марс тужился, и опять, упрямо, выдавливал из себя каменную сыпь, – то непременное, что и могло только отличать его от обычных спортивных полей, которые ему не ровня, (на самом деле «божественное» проявлялось от бездумной работы многочасового футбольного табуна), – чтобы камни опять выстреливали из-под бутсевых и кедовых копыт, безжалостным наждаком ранили падающие в азарте тела. Спартанская школа!

Да, очистка поля – занятие бесконечное и ненужное. Но бессмысленность, творимая физруком, – орудие унижения злодеев, принужденных своеобразно гладиаторствовать, воевать с непобедимым Марсом. В это время физрук-вожатый сидел на валуне, как патриций в кресле и невозмутимо, уложив планшет на колени, курил и что-то рисовал, иногда вскидывая голову и любуясь картиной.

Закончив экзекуцию, старший вожатый прикрепил булавкой листок к брезентовой стене у входа в мальчишескую палату, это был рисунок. Стадо козлов – диковинных, с испуганными человеческими лицами, задние ноги оканчивались, как и положено, копытами, а передние удлиненными, похожими на обезьяньи лапы, ладонями, – паслось на Марсовом поле (место было узнаваемо), на фоне невероятно приближенной Шайтан-горы, с которой съезжал велосипед с пылающим всадником.

После этого случая Мальчик зажил отдельной, безопасной для него жизнью: его не трогали, но с ним и не дружили, что Мальчика вполне устраивало. А небольшие ожоги, действительно, быстро прошли («Прометей-велосипедист» в ту ночь быстро проснулся, и ножной факелок не причинил ему большого вреда). Но с тех пор под подушкой у Мальчика всегда лежала игла дикобраза, длинная и толстая, – он положил ее туда демонстративно, чтобы увидели соседи по койкам.

 

…Двенадцать лет всего Мальчику, обыкновенному человеку, не Аполлону. Он худ, неказист, без особенностей, если не считать кудрявости светлой, с жёлтым отливом шевелюры…

У старшего вожатого роскошные смоляные волосы: ухоженной, плотной, нерушимой копной, – мощный чуб прочно закрывает половину высокого лба. Уверенный взгляд из-под толстых бровей, растущих от переносицы, и густо оторачивающих крепкие надбровья – скальные козыри, нависающие над впадинами глазниц. Однако мужественности верхней части черепа, к которой можно отнести и нос с горбинкой, перечат припухлые щеки, – рельеф, предназначенный для улыбчивых людей: как будто, по ошибке, скульптор сильными, но ласковыми пальцами провел от крыльев носа к углам губ, подбивая ланиты кверху и рисуя негасимую усмешку вечному несмеяне…

Вожатый красив, «как будто нарисован», считают девчонки из старшего отряда, и с ироничной грустью вздыхают: «Но…»  – и зачем-то томно играют ресницами и закатывают глаза.

Этот картинный красавец, далее пояснили всезнающие старшеклассницы-невесты, в нормальной, вне лагеря, жизни – художник. Но и здесь, в полевых условиях, при нем почти всегда притороченный к поясу офицерский планшет, в котором, готовые к бою, угольки, карандаши, листы твердой бумаги. «Но»!..

И подумал Мальчик, что «Но» – это, должно быть, здесь, в лагере, – за строгость, за неверие в любые оправдания от октябрят-пионеров-комсомольцев, поправших лагерный уклад или его, старшего вожатого, распоряжения: «Я простил бы тебя, но!..»

– Как вода горного сая, – разоблачительно дополнила полная, волоокая комсомолка-скороспелка, огромная челка на пол-лица, распевным голосом, с поэтичной меланхолией, – как сверкающий Шайтан-горы снег, хм… Не просто Нарцисс, а «Но!»

С этого часа Мальчику стало ясно, что старший вожатый будет Мистером Но.

Еще до приезда сюда, Мальчик знал, что горный лагерь – волшебная страна, и, чтобы не обмануться в нагромождении заурядных имен и названий, за которыми, на самом деле, кроются чудеса, он, в обычной для него манере, стал приделывать ко всему самодельно-экзотические заголовки и ярлычки.

(Для продолжения чтения переходите на следующие страницы)

1,358 просмотров всего, 3 просмотров сегодня

Опубликовать в Facebook
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *